Неточные совпадения
Петров
встал, опираясь на палку, и робко посмотрел на
князя.
―
Князь, пожалуйте, готово, ― сказал один из его партнеров, найдя его тут, и
князь ушел. Левин посидел, послушал, но, вспомнив все разговоры нынешнего утра, ему вдруг стало ужасно скучно. Он поспешно
встал и пошел искать Облонского и Туровцына, с которыми было весело.
— Ах, не слушал бы! — мрачно проговорил
князь,
вставая с кресла и как бы желая уйти, но останавливаясь в дверях. — Законы есть, матушка, и если ты уж вызвала меня на это, то я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты, одна ты. Законы против таких молодчиков всегда были и есть! Да-с, если бы не было того, чего не должно было быть, я — старик, но я бы поставил его на барьер, этого франта. Да, а теперь и лечите, возите к себе этих шарлатанов.
Старый
князь иногда ты, иногда вы говорил Левину. Он обнял Левина и, говоря с ним, не замечал Вронского, который
встал и спокойно дожидался, когда
князь обратится к нему.
Вы,
князья буй Рюрик и Давид!
Смолкли ваши воинские громы.
А не ваши ль плавали в крови
Золотом покрытые шеломы?
И не ваши ль храбрые полки
Рыкают, как туры, умирая
От каленой сабли, от руки
Ратника неведомого края?
Встаньте, государи, в злат стремень
За обиду в этот черный день,
За Русскую землю,
За Игоревы раны —
Удалого сына Святославича!
Мы вторую станцию едем от Усть-Маи, или Алданского селения. Вчера сделали тридцать одну версту, тоже по болотам, но те болота ничто в сравнении с нынешними. Станция положена, по их милости, всего семнадцать верст. Мы
встали со светом, поехали еще по утреннему морозу; лошади скользят на каждом шагу; они не подкованы.
Князь Оболенский говорит, что они тверже копытами, оттого будто, что овса не едят.
Агапов всем французам поперек горла
встал: девять дамских самых первоклассных мастеров каждый день объезжали по пятнадцати — двадцати домов. Клиенты Агапова были только родовитые дворяне,
князья, графы.
— Довольно! Вы меня поняли, и я спокоен, — заключил он вдруг
вставая, — сердце, как ваше, не может не понять страждущего.
Князь, вы благородны, как идеал! Что пред вами другие? Но вы молоды, и я благословляю вас. В конце концов я пришел вас просить назначить мне час для важного разговора, и вот в чем главнейшая надежда моя. Я ищу одной дружбы и сердца,
князь; я никогда не мог сладить с требованиями моего сердца.
— Прощай! — сказала она наконец,
встала и быстро пошла от него, почти побежала.
Князь видел, что подле нее вдруг очутился Рогожин, подхватил ее под руку и повел.
В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма просто и вся в черном; она
встала навстречу, но не улыбнулась и даже
князю не подала руки.
— Из упрямства! — вскричал Ганя. — Из упрямства и замуж не выходишь! Что на меня фыркаешь? Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно — хоть сейчас исполняйте ваше намерение. Надоели вы мне уж очень. Как! Вы решаетесь наконец нас оставить,
князь! — закричал он
князю, увидав, что тот
встает с места.
Князь взял свой билет обратно. Фердыщенко
встал со стула.
Она тотчас же
встала, все по-прежнему серьезно и важно, с таким видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения, вышла на средину террасы и стала напротив
князя, продолжавшего сидеть в своих креслах.
Но Настасья Филипповна
встала, не слушая, и пошла сама встретить
князя.
За ним стали
вставать и другие, и тоже полезли к
князю.
— Рогожин! Где Настасья Филипповна? — прошептал вдруг
князь и
встал, дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин.
Когда у Аглаи сорвалось невзначай за обедом, что maman сердится, потому что
князь не едет, на что генерал тотчас же заметил, что «ведь он в этом не виноват», — Лизавета Прокофьевна
встала и во гневе вышла из-за стола.
Лизавета Прокофьевна решила про себя окончательно, что жених «невозможен», и за ночь дала себе слово, что, «покамест она жива, не быть
князю мужем ее Аглаи». С этим и
встала поутру. Но поутру же, в первом часу, за завтраком, она впала в удивительное противоречие самой себе.
— Вы напрасно, Коля… — пробормотал
князь,
вставая и хватаясь за шляпу, — зачем вы рассказываете, я…
Князь стал
вставать. Лебедев удивился и даже был озадачен, что
князь уже
встает.
— Потому, брат, дух. А она ведь как лежит… К утру, как посветлеет, посмотри. Что ты, и
встать не можешь? — с боязливым удивлением спросил Рогожин, видя, что
князь так дрожит, что и подняться не может.
— Ничему не могу научить, — смеялся и
князь, — я все почти время за границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно; я стал скоро выздоравливать; потом мне каждый день становился дорог, и чем дальше, тем дороже, так что я стал это замечать. Ложился спать я очень довольный, а
вставал еще счастливее. А почему это все — довольно трудно рассказать.
— И за всё прощаете? За всё кроме вазы? —
встал было
князь вдруг с места, но старичок тотчас же опять притянул его за руку. Он не хотел упускать его.
— Такой цели я, конечно, всегда готов способствовать, — сказал
князь,
вставая, — только, признаюсь вам, Лебедев, я в беспокойстве ужасном; скажите, ведь вы всё еще… одним словом, сами же вы говорите, что подозреваете господина Фердыщенка.
Коля прошел в дверь совсем и подал
князю записку. Она была от генерала, сложена и запечатана. По лицу Коли видно было, как было ему тяжело передавать.
Князь прочел,
встал и взял шляпу.
Она уже не покраснела, а побледнела, выговаривая это, и вдруг
встала с места, точно забывшись, но тотчас же, опомнившись, села; губка ее долго еще продолжала вздрагивать. Молчание продолжалось с минуту.
Князь был ужасно поражен внезапностью выходки и не знал, чему приписать ее.
— Ну, поздравляю, поздравляю! — и,
встав с места, подошел к
князю обнять его.
— То, стало быть,
вставать и уходить? — приподнялся
князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— Нижерадзе! Эй, Нижерадзе,
вставай! — крикнул Лихонин и толкнул спящего в бок. —
Князь!
Вот кончен он;
встают рядами,
Смешались шумными толпами,
И все глядят на молодых:
Невеста очи опустила,
Как будто сердцем приуныла,
И светел радостный жених.
Но тень объемлет всю природу,
Уж близко к полночи глухой;
Бояре, задремав от меду,
С поклоном убрались домой.
Жених в восторге, в упоенье:
Ласкает он в воображенье
Стыдливой девы красоту;
Но с тайным, грустным умиленьем
Великий
князь благословеньем
Дарует юную чету.
Фарлаф… ужели?»
В лице печальном изменясь,
Встает со стула старый
князь,
Спешит тяжелыми шагами
К несчастной дочери своей,
Подходит; отчими руками
Он хочет прикоснуться к ней...
Я же не помнил, что он входил. Не знаю почему, но вдруг ужасно испугавшись, что я «спал», я
встал и начал ходить по комнате, чтоб опять не «заснуть». Наконец, сильно начала болеть голова. Ровно в десять часов вошел
князь, и я удивился тому, что я ждал его; я о нем совсем забыл, совсем.
Князь сморщил лоб и мельком взглянул на стенные часы. Версилов
встал и захватил свою шляпу.
Мы играли уже с лишком час; наконец я увидел с своего места, что
князь вдруг
встал и, бледный, перешел к нам и остановился передо мной напротив, через стол: он все проиграл и молча смотрел на мою игру, впрочем, вероятно, ничего в ней не понимая и даже не думая уже об игре.
Разговор наш вдруг прервал лакей, который вошел о чем-то доложить. Завидев его,
князь, кажется ожидавший его,
встал, не докончив речи, и быстро подошел к нему, так что тот доложил уже вполголоса, и я, конечно, не слыхал о чем.
— Успокойтесь же, —
встал я, захватывая шляпу, — лягте спать, это — первое. А
князь Николай Иванович ни за что не откажет, особенно теперь на радостях. Вы знаете тамошнюю-то историю? Неужто нет? Я слышал дикую вещь, что он женится; это — секрет, но не от вас, разумеется.
— Я, собственно говоря, в это время обедаю, а когда вы будете обедать, то я уже ужинаю, потому в восемь часов вместе с курами ложусь спать… За то
встаю в пять часов утра, а иногда и раньше. В деревне так и следует, а вот моя любезная супруга… вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул
князь на Николая Леопольдовича.
С вытянутыми лицами вышли из суда
князь Шестов, Охотников и «дедушка» Милашевич. Зыкова, вторившая плачем Стефании Павловне, поехала с ней домой. Последняя была окончательно потрясена и слегла в постель, с которой не
вставала более двух недель.
— Если я должна выйти не за
князя Шестова, а за его состояние, то я… согласна! — ледяным тоном сказала княжна, с неимоверным усилием выговорив последнее слово, и
встала.
Выслушав это,
князь обрубил разом. Он
встал и поклонился с таким видом, что Тебенькову тоже ничего другого не оставалось как, в свою очередь,
встать, почтительно расшаркаться и выйти из кабинета. Но оба вынесли из этого случая надлежащее для себя поучение.
Князь написал на бумажке:"Франклин — иметь в виду, как одного из главных зачинщиков и возмутителей"; Тебеньков же, воротясь домой, тоже записал:"Франклин — иметь в виду, дабы на будущее время избегать разговоров об нем".
Великий
князь просидел минут десять в глубокой задумчивости, подперев рукою лоб, затем
встал и вышел в соседнюю комнату, где дожидался Ростовцев. Взяв дружески его под руку, он ввел его в свой кабинет и плотно затворил за собою дверь.
— Я прошу вас,
князь,
встаньте и войдите, — произнесла она вдруг твердым и настойчивым голосом.
— Да ни то ни се… Кажется, как будто… Вчера с вечера, как почивать ложились, наказывали мне:"Смотри, Семен, ежели ночью от
князя курьер — сейчас же меня разбуди!"И нынче, как
встали, первым делом:"Приезжал курьер?"–"Никак нет, ваше-ство!"–"Ах, чтоб вас!.."
— Я не Малюта! — отвечал Перстень. — Я тот, кого ты от смерти спас.
Вставай,
князь! Время дорого.
Вставай, я выведу тебя!
Несмотря ни на какие отговорки, Дружина Андреевич принудил своего гостя отведать многочисленных блюд: студеней разного роду, жарких, похлебок, кулебяк и буженины. А когда поставили перед ними разные напитки, Морозов налил себе и
князю по стопе малвазии,
встал из-за стола, откинул назад свои опальные волосы и сказал, подняв высоко стопу...
—
Князь! — сказал Перстень, входя в подземелье, —
вставай!
—
Князь! — отвечал удивленный Перстень, — мне некогда толковать с тобою. Люди мои ждут; каждый миг может нам головы стоить; завтра тебе казнь, теперь еще время,
вставай, ступай с нами!
— Ох-ох-ох! — сказал старик, тяжело вздыхая, — лежит Афанасий Иваныч на дороге изрубленный! Но не от меча ему смерть написана.
Встанет князь Афанасий Иваныч, прискачет на мельницу, скажет: где моя боярыня-душа, зазноба ретива сердца мово? А какую дам я ему отповедь? Не таков он человек, чтобы толковать с ним. Изрубит в куски!
—
Князь!
князь! — сказал дрожащим голосом мельник, — пора за дело. Время уходит,
вставай! Теперь темно, не видал я тебя, не знаю, где ты! Скорей, скорей за дело!
— Ого, да ты еще грозишь! — вскричал опричник,
вставая со скамьи, — вишь, ты какой! Я говорил, что нельзя тебе верить! Ведь ты не наш брат! Уж я бы вас всех,
князей да бояр, что наше жалованье заедаете! Да погоди, посмотрим, чья возьмет. Долой из-под кафтана кольчугу-то! Вымай саблю! Посмотрим, чья возьмет!